aprosh

Category:

Какое веселое имя: Пушкин!

Сегодня Пушкинский день России. Где-то жаркий, где-то — стылый, но всюду радостный, ибо даже самые печальные стихи нашего Пушкина вызывают восторг.

Утром зашёл в «Одноклассники», а там спрашивают у всех любимое стихотворение Пушкина. А я не могу ответить. Я не люблю стихи Пушкина так, как любят стихи, что какими-то можно очистить душу, какими-то — насладить слух, а от каких-то и застрелиться, как стрелялись в 1920-е на могиле Есенина с его книжечками в руках.

Технически Пушкин не больно силён, даже слаб: сплошные отглагольные рифмы и прочее, что в наше время легко высмеет даже начинающий стихоплёт. Ну как такое любить? Нет, не люблю. Тут другое — я без Пушкина жить не могу. Это примерно как кто-то не может жить без малограмотной бабушки. Что от неё — ни правильной речи, ни чинности за столом? Но от неё — свет. Тот самый реликтовый свет, что за миллиарды лет дошёл-таки до нас от вспышки Большого взрыва.

Я никогда не буду читать Пушкина для удовольствия: э-э, что бы такое мне нынче почитать? — а дай-ка возьму томик Пушкина — и под уютный торшер, да в кресло с ногами (что кресел таких нет, куда б я со своими 184 см с ногами, другой разговор, да и вообще не тема). Мне это не нужно, для этого есть поэты. А Пушкин ведь не поэт, и даже не больше, чем поэт, реминисценция к Евтушенко. Вот именно наше всё, как выше помянутый реликтовый свет.

Поэтов можно и надо читать. Без Пушкина нельзя жить. Даже когда до основанья ломали старый мир и вздумали сбросить Пушкина с «корабля современности», не смогли без него — и он вернулся. И теперь, когда его толком и в школах не учат, отпихивая всякими солженициными, не бездарными, но с законченными объёмами, он, безразмерный, не страдает. Его ведь и при жизни вот так же пихали булгариными и гречами, ребятами способными и даровитыми — да где они?

А Пушкин с нами! Давно погасли лампы Рима, а реликтовый свет не сгас. А где светильники Средневековья? И даже волшебная лампа Аладдина — ничто пред реликтовым светом Начала. Вот: Пушкин — посланец Начала. Как Данте, как Микеланджело и Ломоносов. И всё же они — лишь боковые лучи, отъятые гравитацией бытия от магистрального потока, явившегося нам Пушкиным.

В речи «О назначении поэта», произнесенной незадолго до собственной смерти в Доме литераторов на торжественном собрании в 84-ю годовщину смерти Пушкина Александр Блок — Пушкин «на безрыбье» Серебряного века (и в нашу пору был таковский: «Я на безрыбье Пушкин», — писал смолоду Евтушенко) — сказал, начиная: «Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин». Он мог больше ничего не говорить. Реликтовый свет не обжигает, а веселит. 

Он однажды вошёл в меня, и я расхохотался. И был объят им, как водами Киндзабуре Оэ, до души моей. Какое весёлое имя: Пушкин!

А практически... Я ведь дал ответ «Одноклассникам». Вот они, строки, имеющие практический смысл (но ведь тоже и мистический одновременно!):

Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен;
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен.

Это строки из «Песни о вещем Олеге», выученном мной в 4 года на слух — от папы, читавшего его, естественно, на память (естественно потому, что папа читал на память и целые главы «Мёртвых душ» — мой папа тоже был, пусть очень тусклым рядом с Пушкиным, но лучиком реликтового света). Я представлял его в лицах и картинах, плача на гриве коняшки из папье-маше на колёсиках, когда доходил до «и принял он смерть от коня своего». Представлял всем, кто приходил тогда в дом, — но не так, что, мол, деточка — на табуреточку! — и давай-ка «рассказывай» дядям-тётям стишок. Я принуждал смотреть свой моно-спектакль, где единственным реквизитом и была та коняшка с облупленной краской на холке до самого блёклого папье-маше, не обращая внимания на важность дел визитёров, приведших их к нам, к смущению дикому папы и мамы. Я знаю теперь: так реликтовый свет в виде Пушкина рвался через меня в окружающий мир, и никакой экзорцист не смог бы ничего поделать.

Так вот к тем строкам, что сказал «Одноклассникам». Пушкин ведь это не эстетика вовсе, а коды. Вот код журнализма, код свободы и неподкупности. Одно время я даже печатал его на своих визитных карточках.

В завершение — памятник. Вы усмехнётесь: да, Опекушин, да, Аникушин, что же тут нового? Я вот люблю другие (вы-то подумали о Тверской и площади Искусств). Лучшим считаю тоже аникушинский, но созданный по просьбе Шарафа Рашидова и долго стоявший в Ташкенте в конце Пушкинской, словно на грудь принимая стекавшийся с горки машинный поток. Теперь он стоит в более камерном месте, у бывшего Дворца текстильщиков, в сквере:

Здесь Аникушин превзошёл Опекушина и самого себя на площади Искусств — он объяснил нам пластическим языком, почему Пушкин — весёлое имя. Хотя Пушкин и не в косоворотке, как в Михайловском, и не пляшет с мужиками комаринского.

А другой мой любимый памятник — в Твери, в Городском саду, на волжской набережной Михаила Ярославича, неистового борца с заносчивыми московитами. Этот тоже гениальный памятник создал божественный Олег Комов. Его, образовав композицию «Белые ночи», установили в год моего окончания университета к 175-летию Пушкина. Но добрался я до него лишь на пороге старости, в 57, 16 апреля 2010 года. Публикую его как подпись под этим эссе:

Фото Ольги Скурихиной.


Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened